• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: words words words (список заголовков)
22:45 

спринтеры с коротким дыханием

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
читать дальше


«- Нужно, наконец, твердо понять, что ни ты, ни я, никто из нас реально ощутимых плодов своей работы не увидит. Мы не физики, мы историки. У нас единица времени не секунда, а век, и дела наши - это даже не посев, мы только готовим почву для посева. А то прибывают порой с Земли... энтузиасты, черт бы их побрал... Спринтеры с коротким дыханием...
Румата криво усмехнулся и без особой надобности принялся подтягивать ботфорты. Спринтеры. Да, спринтеры были.
Десять лет назад Стефан Орловский, он же дон Капада, командир роты арбалетчиков его императорского величества, во время публичной пытки восемнадцати эсторских ведьм приказал своим солдатам открыть огонь по палачам, зарубил имперского судью и двух судебных приставов и был поднят на копья дворцовой охраной. Корчась в предсмертной муке, он кричал: "Вы же люди! Бейте их, бейте!" - но мало кто слышал его за ревом толпы: "Огня! Еще огня!.."
Примерно в то же время в другом полушарии Карл Розенблюм, один из крупнейших знатоков крестьянских войн в Германии и Франции, он же торговец шерстью Пани-Па, поднял восстание мурисских крестьян, штурмом взял два города и был убит стрелой в затылок, пытаясь прекратить грабежи. Он был еще жив, когда за ним прилетели на вертолете, но говорить не мог и только смотрел виновато и недоуменно большими голубыми глазами, из которых непрерывно текли слезы...
А незадолго до прибытия Руматы великолепно законспирированный друг-конфидент кайсанского тирана (Джереми Тафнат, специалист по истории земельных реформ) вдруг ни с того ни с сего произвел дворцовый переворот, узурпировал власть, в течение двух месяцев пытался внедрить Золотой Век, упорно не отвечая на яростные запросы соседей и Земли, заслужил славу сумасшедшего, счастливо избежал восьми покушений, был, наконец, похищен аварийной командой сотрудников Института и на подводной лодке переправлен на островную базу у Южного полюса...
- Подумать только! - пробормотал Румата. - До сих пор вся Земля воображает, что самыми сложными проблемами занимается нуль-физика...»

@темы: words words words

23:00 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
«...жизнь оказывается бессильной перед разрушительными для неё влечениями. Её притягивают к себе бездны. Отдающегося их чарам охватывает внезапный паралич. Он хочет отойти прочь от опасности, а сам невольно приближается к ней. Он чувствует, что может мыслить и осуществлять только те жесты, которые ввергают его в неё, как будто зловещий образ разрушения удовлетворяет какому-то его извращённому вкусу и пробуждает в тайной глубине его существа какое-то сокровенно-безжалостное сочувствие.
Есть немало случаев, когда человек спешит навстречу тому, чего он опасается, страшится, смертельно боится. Как будто для каждой степени страха у него есть и соответствующая степень готовности к самоизмене, к своего рода дезертирству. Он берёт то, что его пугает и находит какое-то тёмное блаженство в том, чтобы без борьбы и сопротивления отдаваться на его милость.»
(с)

@темы: words words words

02:24 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Иногда мне кажется, что я совсем-совсем незнакома с классической русской литературой.
Например, Антона Павловича Чехова я любила всегда — за его краткость, точность и тонкость, за умение делать драматические ситуации смешными, а комедии превращать в трагедии. Но ни разу после его книг мне не хотелось лечь на пол, и пролежать так добрые сутки, созерцая потолок с невероятной смесью экстаза и задумчивости во взгляде. Даже после "Чайки". Даже после "Палаты №6". (хотя, вероятно, "Палату" я просто прочла, будучи не в том расположении духа)

И вот теперь, когда я уверилась в том, что Антону Павловичу меня удивить нечем, я прочла "Чёрного монаха". Случайно наткнулась, случайно прочла. И ходила весь день без аппетита, желания говорить и с круглыми глазами, в которых блестели те самые экстаз и задумчивость. И... знаете, это не Чехов. Такой Чехов мне был доселе неведом. Может, я просто не стремилась его узнать и как следует понять, конечно; не знаю. Но разве ещё где-нибудь у Чехова есть столько фатализма и достоевщины? И разве где-нибудь вообще есть столько психологизма в таком крошечном объёме текста, разве где-нибудь вообще есть вот такая многослойность?


"— Значит, ты не существуешь? — спросил Коврин.

— Думай, как хочешь, — сказал монах и слабо улыбнулся. — Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит, я существую и в природе."




"Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди. Соображения насчет нервного века, переутомления, вырождения и т. п. могут серьезно волновать только тех, кто цель жизни видит в настоящем, то есть стадных людей. Хочешь быть нормальным — иди в стадо."




"Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! — сказал Коврин. — Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет."


В общем, если Вы настолько же слоу, насколько и я — прочитайте, оно стоит того.

@темы: words words words

19:40 

Бакунин о Сергее Нечаеве

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Незнание людей обрекает Вас на неизбежные промахи. Вы в одно и то же время слишком много требуете и слишком много ожидаете от них, задавая им задачи не по силам, в той вере, что все люди должны быть проникнуты тою же страстью, какою проникнуты Вы. Вы, вместе с тем, совсем не верите в них, вследствие чего Вы отнюдь не рассчитываете на страсть, возбужденную в них, на создавшееся в них направление, на самостоятельную честность их стремлений к вашей цели, а стараетесь их закрепить, запугать, связать внешними и большею частью далеко недостаточными контролями, так, чтобы, раз попавши в ваши руки, они никогда не могли бы вырваться из них. <...> Вы говорили, что полнейшее отречение от себя, от всех личных требований, удовлетворений, чувств, при­вязанностей и связей должно быть нормальным, естест­венным, ежедневным состоянием всех людей без исклю­чения. Ваше собственное самоотверженное изуверство, ваш собственный истинно высокий фанатизм Вы хотели бы, да еще и теперь хотите сделать правилом общежития. Вы хотите нелепости, невозможности, полнейшего отри­цания природы человека и общества. Такое хотение ги­бельно, потому что оно заставляет Вас тратить ваши силы понапрасну и стрелять всегда мимо. Никакой человек, как бы он ни был силен лично, и никакое общество, как бы совершенна ни была его дисциплина и как бы могуча ни была его организация, никогда не будет в силах побе­дить природу. Пытаться ее победить могут только рели­гиозные фанатики и аскеты — и потому я удивлялся не­долго и немного, встретив в Вас какой-то мистически-пан­теистический идеализм. Да, мой милый друг, Вы не мате­риалист, как мы грешные, а идеалист, пророк, как монах Революции, вашим героем должен быть не Бабеф и даже не Марат, а какой-нибудь Савонарола. Вы фанатик — в этом ваша огромная характер­ная сила; но вместе с тем и ваша слепота, а слепота, боль­шая и губительная слабость, слепая энергия блуждает и спотыкается, и чем страшнее она, тем неминуемее и тем значительнее промахи.

@темы: words words words

02:06 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Видимо, превращая мой сентябрь в бурный поток откровенного уныния и безысходности, жизнь-таки решила подсластить пилюлю. Потому что я не могу придумать иного объяснения тому, что я не разочаровалась ни в одной из прочитанных мною за этот месяц книг; более того, все они были прямым попаданием, все появились в моей жизни именно тогда, когда должны были.

И всё-таки самым сильным впечатлением, не побоюсь даже сказать — потрясением, оказалась прочитанная под конец месяца "Остриё бритвы". Знаете, бывают книги, читая которые понимаешь, что они написаны о тебе и ни о ком ещё. Вот для меня это оказалась именно такая книга (притом, что прежде я Моэма вообще не очень переваривала). Но тут, помимо радости узнавания, случающейся всегда, когда находишь книгу о себе, было и ещё кое-что: меня будто бы уверили в том, что мой подход к жизни не такой уж и неправильный, что дорога (тропинка), которой я иду, не ведёт ни к болоту, ни к обрыву.

А мне — человеку, который, кажется, сам ищет обрыв, с которого можно бы было спрыгнуть и разбиться — иногда мне чертовски необходимо такое чувство.


"- Ничего у вас не выйдет. Поймите, он во власти одного из самых сильных
чувств, какие могут владеть человеческим сердцем.
- Вы хотите сказать, что, по-вашему, он в нее влюблен?
- Это бы еще что.
- Так что же?
- Вы когда-нибудь читали Евангелие?
- Вероятно, читала.
- Помните, как Иисус поведен был в пустыню и постился там сорок дней и
сорок ночей? Потом, когда он взалкал, к нему приступил дьявол и сказал:
"Если ты сын Божий, то вели этому камню сделаться хлебом". Но Иисус не
поддался искушению. Тогда дьявол поставил его на крыле храма и сказал: "Если
ты сын Божий, бросься отсюда вниз". Ибо ангелам было заповедано о нем. Но
Иисус опять устоял. Тогда дьявол возвел его на высокую гору, и показал ему
все царства мира, и сказал, что даст их ему, если он, падши, ему поклонится,
но Иисус сказал: "Отыди, сатана". На этом кончает свой рассказ добрый
простодушный Матфей. Но это не конец. Дьявол был хитер. Он еще раз
подступился к Иисусу и сказал: "Если ты примешь позор и поругание, удары,
терновый венец и смерть на кресте, ты спасешь род человеческий, ибо нет
любви выше, чем у того человека, который жизнь свою отдал за друзей своих".
Иисус пал. Дьявол хохотал до колик, ибо он знал, сколько зла сотворят люди
во имя своего спасителя.
<...>
Я только хотел вам объяснить, что самопожертвование - страсть
настолько всепоглощающая, что по сравнению с ней даже голод и вожделение -
безделка. Она мчит своего раба к погибели в час наивысшего утверждения его
личности. Предмет страсти не имеет значения: может быть, за него стоит
погибать, а может быть нет. Эта страсть пьянит сильнее любого вина,
потрясает сильна любой любви, затягивает сильнее любого порока. Жертвуя
собой, человек становится выше Бога, ибо как может Бог, бесконечный и
всемогущий, пожертвовать собой?"

@темы: words words words

21:18 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Я совершенно перестала понимать, откуда в моей жизни появляется столько отличной литературы. Я уже думаю, что, вероятно, с моим вкусом действительно случилась беда, или, может, мне реальность осточертела настолько, что я от неё спасаюсь всеми возможными средствами — не знаю.

Сейчас я читаю "Белку" Анатолия Кима. Автор определяет жанр как "роман-сказка" я же склонна отнести его к магическому реализму, но, собственно, какая разница, что за жанр. Просто знаете, впервые в жизни у меня возникло сильнейшее желание написать по роману стихотворение. Оно вышло нестройным, но мне даже редактировать его отчего-то не хочется.

Мы с тобою не одной крови.
Хоть мы и оба звери,
ты ведёшь на меня охоту.
Чем в лесу, в этом городе меньше, пожалуй, только деревьев -
ничуть не меньше животных.

И, конечно, нельзя всех одною меркою мерить,
но мы - это наши инстинкты; главное, что мы имеем -
это животный страх,
или же зверья жестокость.
Впрочем, так у меня, у тебя, может быть, и не так...

Я же опасливо прячусь среди каменных блоков,
в переулках, подъездах и парках,
в маленьких тёмных дворах;
я стараюсь быть незаметным для тысяч других не-людей.
И хотя у меня здесь вроде бы много друзей,
мне всё равно одиноко
и бесконечно страшно жизнь кончить в твоих когтях.
А всего страшней
то, что ты - моя тень,
и потому, если ты меня всё же настигнешь,
то первым делом я потеряю себя,
я до конца стану - зверь.

А пока что я пусть пугливый, пусть маленький, но человек,
пусть без рода и племени, пусть - жалко смотреть,
но, покуда могу, я хочу человеком остаться.
Так что если мне всё же случится тебе попасться,
чем расстаться со всем человечным - уж лучше мне умереть.

@темы: words words words

04:27 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
«...И не потому ли русские любят дальние походы — военные или же просто туристические, что дорога, ее протяженность, ее нескончаемость дает душе убаюкивающее, ложное ощущение дела, которое будто бы делается, придает ложную осмысленность цели, которую якобы надо достичь, а смена пейзажей, цветных картинок даже возбуждает иллюзию, будто время течет.» (Татьяна Толстая "Русский мир")


читать дальше

@темы: words words words

01:15 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.

"Having moral principles is against everything I believe in. I am against anybody who is FOR anything. War I don't mind: it's patriotism that I hate. I hate things to do with flags, parades, glory and honour. All I want to do is wonder around the Earth. I don't give a shit about nations or politics or anything.
- What do you believe in then?
- Nothing. Children. The innosence of children. Humanity. Die for an idea! What a load of shit. Which idea, anyway? Communism? Paradise? Ideas are things which are all alike. That is why I like children. They don't say 'go and die for this or that". They've got too much sense."

(Pauline Melville "Eating Air")


читать дальше

@музыка: Against me! - Baby, I'm An Anarchist!

@темы: words words words

02:31 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
"Скука — это, несомненно, одна из форм тревоги, но тревоги, очищенной от страха. В самом деле, когда скучно, то не страшишься ничего кроме самой скуки."

"Единственное, что до сих пор привязывает меня к вещам, — это некая жажда, унаследованная от предков, чье любопытство к жизни было доведено ими до бесстыдства."

"Все, что не раздирает душу, — излишне, по крайней мере в музыке."

"Чтобы возвыситься до сострадания, нужно довести озабоченность самим собой до пресыщения, до отвращения, ибо такая крайняя степень омерзения является признаком здоровья, необходимым условием, чтобы видеть дальше собственных бед и горестей."

(Эмиль Чоран)


читать дальше

@музыка: patron saint of bridge burners - ...and never worry

@темы: words words words, полуночные страдания и боль

21:54 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
"Этого не могло, не должно было произойти. Но в один прекрасный день началось - и все, пошло-поехало. Голуби революции летали под свист пуль, к их лапкам были прикручены листки с боевыми донесениями. Круглую белую грудку в любую минуту могла запачкать алая кровь. А что мы видим теперь? Голубки что-то такое брюзжат, ворчат и мирно поклевывают хлебные крошки... Даже дым из трубы паровоза, мчащегося по путепроводу, напоминает уже не о пороховой гари, а о костерке на пикнике. А когда проходишь под окном, на подоконнике которого хозяйка выколачивает пестрый ковер, вниз сыпятся не засохшие комья крови, а только табачный пепел да грязь с подметок. Или, скажем, бьют часы. Раньше они отстукивали кому-то последний час жизни, а теперь лишь извещают о течении времени: и золотые часы, и даже мраморные, с башни, перестали быть твердыми, они разжижились. Было время, когда женщины носили в своих кошелках вино, чтобы поить раненных бойцов революции, и тогда оно искрилось почище любого рубина. Нынче же вино стало цвета кирпича. Изрытые осколками газоны расцветали роскошными синими цветами, но вот стальных удобрений больше нет, и распускаются сплошь одни паршивые анютины глазки. А песни? Где тот особый надрыв, делавший их похожими на крик отчаяния? Синее небо, отражаясь в широко раскрытых глазах убитых, предвещало новую жизнь, теперь оно похоже на подсиненную воду в корыте для стирки. И табак утратил сладковатый привкус неотвратимой разлуки... Природа, люди, вещи потеряли наполнявшую, питавшую их силу - она ускользает между пальцами. Как воздух,как вода. А сложное сплетение наших острых как бритва нервов как-то обвисло, поистрепалось... Зато в воздухе потянуло новыми ароматами. Знакомый по прошлым годам запашок гниения, когда пригреет солнце и из-под опавшей листвы в лесу вдруг шибанет такой мерзкой тухлятиной. Это падаль, оставшаяся с прошлогодней охоты, - не отыскали псы подстреленной добычи. Гнилостное зловоние распространилось повсюду, от него человеческие пальцы теряют чувствительность, словно их поразила проказа. А ведь было время, когда эти пальцы могли нащупать путь во тьме - безо всяких дорожных указателей и фонарей. Что они могут сегодня - только ставить подпись на чеке да баб тискать. Деградация. Да, каждодневная, невидимая глазу деградация. Не сомневаюсь, Рем, что и вы очень хорошо ее ощущаете.
Если настал день, когда скрипка перестает по-настоящему выдавать тремоло, когда знамя больше не изгибается на древке леопардом, когда кофе перестает закипать с той неповторимой, клокочущей яростью, когда бойница в крепостной стене становится не орудийным жерлом, а бельмом, когда не запачканная кровью листовка превращается в рекламный листок, когда сапоги уже не пахнут звериной сыростью, когда звезда утрачивает магнетизм, когда стихи перестают быть паролем... Если такой день настал, Рем, это значит, что революции конец. Революция - время белоснежных клыков, свирепых и чистых. Ослепительно белого оскала молодых ртов - и гневе, и в улыбке. Эпоха сверкающей эмали... А потом наступает эпоха десен. Сначала они красные, но постепенно лиловеют, начинают гнить..."
(Юкио Мисима "Мой друг Гитлер")


(чёрт его знает, почему это пассаж засел в моём сознании, — но засел он крепко, намертво засел, так, что скоро я выучу его наизусть. при том, что я антимилитарист, и что ненавижу идейность революций. но юкио как всегда чудовищно хорош, даже пафос и патетика у него хороши.)

@темы: words words words

00:40 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
The destructive character lives from the feeling not that life is worthing living, but that suicide is not worth the trouble.
(from 'Destrucrive Character' by Walter Bejamin)

читать дальше

@темы: words words words

01:19 

october boy sang his songs of sadness.

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
читать дальше

Октябрьский мальчик, ты с детства был на язык остр и колок,
но звуковой пистолет заряжен, так много ли ещё жить?
Октябрьский мальчик, отравленный рок-н-роллом,
поющий грустные песни, любящий Shangri-Las,
на вид - бесконечно спокойный, почти что достигший вершин,

просит меня чиркнуть ему пару строчек в моей книге мёртвых,
но не так скоро;
просит чиркнуть ему пару строчек, но не спешить.

Октябрьский мальчик, легко обманувшийся мифом,
ты за это слишком уж дорого заплатил.
Октябрьский мальчик с единственной розой в руках,
беспощадный к своей гитаре, из струн выжимавший крик
с каждым риффом,
но на последнем пути вместе с нею оставшийся тих...

И я напишу для тебя пару строчек в моей книге мёртвых,
но грустных или весёлых?
Я напишу, но будет ли значить хоть что-то всё то,
что осталось
непроизнесённым?

(03.05.2015)

@темы: words words words

17:10 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Прочитала "На мраморных утёсах" Эрнста Юнгера. Копипащу рецензию с лайвлиба сюда, потому что должна же я как-то поделиться восторгом от прочитанного.


Немецкий автор, читать которого не только интересно, но и легко (я проглотил эту книгу за ночь) - жемчужина редкая. Ещё более редкая жемчужина - текст, который можно читать как минимум на двух уровнях, и ни на одном он не утратит своей прелести.
Если кому по душе аллегории и метафоры, "Мраморные утёсы" позволяют окунуться в них с головой; параллели с историей здесь - неожиданны и очевидны одновременно; и красочные пейзажи, написанные Юнгером, можно бесконечно рассматривать с увеличительным стеклом, стараясь распознать и объяснить каждую мельчайшую деталь, наделённую намного более глубоким, чем кажется на первый взгляд, смыслом.

Но вовсе не обязательно пристально вглядываться в каждую фразу в поисках подтекстов; книга хороша и без них. Хороша даже чисто с точки зрения эстетики: язык невероятно красивый и живописный; и хороша тем, что затягивает читателя незаметно, но верно, да так, что потом не вынырнешь - особенность, характерная для произведений в жанре магического реализма вообще, но здесь осуществленная мастерски ненавязчиво; в конце концов, хороша своей сказочностью, которую уж совсем не ждешь, когда речь заходит о столь серьезной теме.

Более того, уверен, что буду перечитывать эту книгу, потому что чувствую: очень много там ещё такого, что в этот раз прошло мимо меня; ну или просто из жажды прекрасного.

Цитировать книгу не стану, иначе начну и не остановлюсь. Лучше вот вам сам прусский анархист, великий мечтатель и идеалист.




@темы: words words words

05:35 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Вообще мне уже ой как давно хотелось перевести что-нибудь у Сассуна, слишком уж хорош его слог (который, впрочем, мне всё равно не удалось сохранить) и слишком уж душераздирающи мотивы. В результате получился самый большой поэтический текст, что я когда либо писала — хотя, конечно, перевод вольный весьма..



To Any Dead Officer
By Segfried Sassoon

Well, how are things in Heaven? I wish you’d say,
Because I’d like to know that you’re all right.
Tell me, have you found everlasting day,
Or been sucked in by everlasting night?
For when I shut my eyes your face shows plain;
I hear you make some cheery old remark—
I can rebuild you in my brain,
Though you’ve gone out patrolling in the dark.

You hated tours of trenches; you were proud
Of nothing more than having good years to spend;
Longed to get home and join the careless crowd
Of chaps who work in peace with Time for friend.
That’s all washed out now. You’re beyond the wire:
No earthly chance can send you crawling back;
You’ve finished with machine-gun fire—
Knocked over in a hopeless dud-attack.

Somehow I always thought you’d get done in,
Because you were so desperate keen to live:
You were all out to try and save your skin,
Well knowing how much the world had got to give.
You joked at shells and talked the usual “shop,”
Stuck to your dirty job and did it fine:
With “Jesus Christ! when will it stop?
Three years ... It’s hell unless we break their line.”

So when they told me you’d been left for dead
I wouldn’t believe them, feeling it must be true.
Next week the bloody Roll of Honour said
“Wounded and missing”—(That’s the thing to do
When lads are left in shell-holes dying slow,
With nothing but blank sky and wounds that ache,
Moaning for water till they know
It’s night, and then it’s not worth while to wake!)

Good-bye, old lad! Remember me to God,
And tell Him that our politicians swear
They won’t give in till Prussian Rule’s been trod
Under the Heel of England ... Are you there? ...
Yes ... and the war won’t end for at least two years;
But we’ve got stacks of men ... I’m blind with tears,
Staring into the dark. Cheero!
I wish they’d killed you in a decent show.




Как там на небесах? Я был бы знать не прочь, вечный ли день ты сыскал? или вечную ночь?
Как ты? Я вижу тебя — стоит глаза закрыть; слышу голос, готовый всякий раз подбодрить...
Как ты? Твоё лицо передо мной до сих пор, словно бы ты не ушёл в вечный ночной дозор.

К чёрту траншеи! Тебе был по душе покой; много бы ты отдал, чтоб воротиться домой;
много бы ты отдал, чтоб воротиться к друзьям... всё - позади, они могут не ждать телеграмм.
Зная, что обречён, ты отправлялся в бой; всякому — свой конец, в пулемётном аду был твой.

То, что ты был не жилец — я мог сказать наперёд:
выживают обычно те, кто того совершенно не ждёт,
ты же был жизнелюб, шутил, когда сверху падали бомбы,
говорил постоянно, что мол, это длится уже три года,
говорил, мол, пора наконец сдвинуть линию фронта...

Потому-то, узнав о том, что ты брошен ждать свою смерть,
я не верил, хотя и знал — так, конечно, оно и есть.
"ранен... без вести..." — пара слов, очень лёгких для тех, кто там не был,
а за ними лишь боль от ран, да пустое серое небо,
да мольбы о глотке воды (слышу голос, он глух и стиснут)...
а потом — опускается ночь, и вставать — уже нету смысла.

Что ж, прощай, старый друг... Да Богу сказать не забудь, что политики наши клянутся с пути не свернуть
до тех пор, пока не разгромлен будет прусский народ... эй приятель, слышишь? Да, пусть прежде год или два пройдёт,
но у нас - огромный людской резерв...

Я смотрю пред собой во тьму,
я от слёз ослеп.

@темы: words words words

21:56 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
"Он говорил о духе Европы и о примете этой эпохи. Повсюду, сказал он, царят сплоченность и стадность, но не свобода и не любовь. Вся эта объединенность, от студенческой корпорации, от певческого кружка до государств, вынужденна, вызвана страхом, робостью, растерянностью, внутри она прогнила, устарела, близка к распаду."


(Это тоже из "Демиана"; Гессе пугающе актуален.)

@темы: words words words

18:51 

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Ein Leichtes Leises Sauseln
von Einsturzende Neubauten
(вольный перевод)
(какой к черту перевод, просто после концерта я не могу перестать слушать и не могу начать слушать с п о к о й н о)

Я в бегах от ревущей толпы; сквозь пустыни и бездорожье
я дошел до конца, и теперь достиг входа; смиренно и молча,
не имея малейшего плана и цели, я жду.
Помнишь яростный шторм, тот, которым ты не был затронут?
Землетрясенье - и ты опять невредим?
Я безжалостно вырву все корни, я подорву все основы,
чтоб покачнуть верхний мир...

Невесомый, едва слышный шепот, что гонит прочь тишину
и приносит свет.

И во время потопа, я знаю, тебя не снесет даже самым сильным теченьем;
Пускай будет железный ливень - ты окажешься в стороне.
Я же - вырву все двадцать два корня, чтоб мир привести в движенье;
Я буду кричать что есть мочи, пока в тишине,
не услышу шёпот в ответ.

(03.07.2015)

читать дальше

@темы: words words words, Ohne Musik ware das Leben ein Irrtum

10:33 

On the dance tradition in the modern society.

Der destruktive Charakter lebt nicht aus dem Gefühl, daß das Leben lebenswert sei, sondern daß der Selbstmord die Mühe nicht lohnt.
Western society was, throughout all its history, moving from the natural, wild state of human being towards more civilized and thus more formal behavior, allowing little if none space for ancestral savage traditions. One of those is the tradition of dance: not dance as an element of the elitist culture, like, for example waltz or polonaise, which serve to separate the rich and privileged from the common people; but rather that ecstatic, almost ritual dance, unifying all the people of given community in the single impulse. Such type of dance is presented in the traditions of the majority of African, Oceanian and American tribes; it is also the dance of the Bacchants; it is – or, at least, it was - also characteristic for the western rural communities. This type of dance lacks any formalities; it has primarily practical significance: to get rid from the physical restrictions imposed by the ethos, to offload the desire to violence and aggression without accomplishing acts of violence and aggression.

It seems that in doing so, our ancestors were much more successful, than we are. One may argue, that it is possible to experience quite the same on a disco club dance floor; but, while offering the opportunity to deal with the unnecessary emotions, it lacks one essential quality of the tribal dancing tradition: feeling of belonging to the community. Dance floor, instead, concentrates on typically Western individualist psychology: psychology that may be beneficial in the sense of daily routine typical Western person lives through, but never in the sense of trust and security. Disco clubs, in fact, have an effect of the isolation of the given individual inside his personal space; at most, it unifies two individuals, in the same moment separating them from the outer world. It offers one greater feeling of individuality rather than this of community.

This brings to question the other kind of dance floors: not the ones of disco-clubs, but those of concert venues. Concerts are by no means the acts of individuality: they are acts of the unification; they unite those with the same taste, which very often is erected almost to the status of the religious belief. When being on a dance floor of the concert venues, one very often loses this feeling of shyness and reservation he so often feels in daily life, even when communicating with the members of his social circle. Here, however, the communication is brought to completely different, nonverbal level; necessity of choosing proper phrasing and register therefore disappears, allowing the individual to express all range of emotions on purely physical level. The borders between individuals fade: they are singing together, synchronizing thus their breathing; they are clapping and stomping simultaneously; they are shaking their heads; they are rising their arms with the fists clenched in exactly the same moment. Separate bodies are merged into one single collective body. They may seem unconscious of what they are doing: in fact, they are as conscious as ever, only the individual consciousness is being replaced by the collective consciousness, controlled by the ancient natural forces, which are violently oppressed in modern daily life. Here, these old spirits have back their true power.

And this power is the power of consolation: as Frantz Fanon had written, it serves to canalize, transform and conjure away the aggression. Subdued to this power, people finally get the opportunity to forget about their own troubles along with their own needs; perhaps, the unique opportunity, which one can use without violating the law in the present-day life.

@темы: логорея, words words words

la-tristesse-durera

главная